Жизнь маленького Вани (Максимилиан Кутузов) течет вместе со всей его большой семьей по годовому кругу православных праздников, наполняя дни связанными с их соблюдением обычаями. Вот во время Великого Поста дворня ходит по дому с тазами, паром из которых выкуривают Масленицу, вот домашние заняты приготовлением многочисленных постных блюд, одно перечисление которых звучит как песня, а отец Вани (Евгений Редько), знатный купец, изо всех сил старается не грешить и не ругаться с приказчиком Василь Василичем (Тарас Епифанцев), но это у него не очень, ко всеобщей потехе, получается. Вот на Страстной неделе идут в церковь и Ваня смотрит на живот священника, думая, сколько он съел блинов, вот отцу на день ангела прислуга придумала подарить гигантский крендель, а вот на Пасху все вокруг становится радостным и цветным, как окрашенная яичная скорлупа. Но потом размеренная, веселая и пестрая жизнь меняется из-за печального события - отца Вани ударила лошадь, и он постепенно угасает, внося в жизнь маленького сына новое - размышления о смерти и загробной жизни...
Спектакль поставлен по одноименному автобиографическому роману Ивана Шмелева, который он начинал писать как серию рассказов-воспоминаний о своем детстве в дореволюционной России для крестника Ива Кутырина-Жантийома, французского мальчика, ставшего для него вторым сыном после гибели его единственного сына Сергея. Детское фото Сергея Шмелева украшает афишу спектакля РАМТа. Переживший химическую атаку на полях Первой мировой войны, Сергей Шмелев был расстрелян советской властью, о чем его отец долго не знал, а, узнав, так и не нашел его тело. Убитый горем Иван Шмелев уехал в эмиграцию во Францию, где и провел последние 28 лет жизни, посвятив себя литературе. В 2000 году, согласно его последней воле, его прах вернулся на родину и упокоился на кладбище Донского монастыря.
Наверняка кто-то из тех, кто знаком с романом Шмелева, шел на спектакль с вопросом, как можно поставить на сцене этот непростой для современного секуляризованного городского человека, густо начиненный описаниями православной обрядовой жизни, как пирог сложной начинкой (сам писатель наверняка был бы не против такого сравнения), текст и не заставить утомленного непростыми и архаичными деталями зрителя заскучать?
С самых первых сцен захватывает полифоничность этой постановки: насыщенный длинными описаниями текст Шмелева усилиями артистов превращен в многоголосую симфонию. Его произносят, вытанцовывают, играют и поют так слаженно и стройно, что сложно представить тот объем усилий, который был потрачен на поиск единственно верно найденного ритма, в котором актеры по очереди произносят текст романа, перебрасываясь предложениями, как теннисным мячиком. По этому струящемуся речевому потоку развешаны, как игрушки на новогодней елке, переливающиеся смыслами и красками мельчайшие сценические акценты, и довольно быстро ты начинаешь сожалеть, что обладаешь всего парой глаз, а не тремя, чтобы воспринять рисунок проживаемой каждым актером на сцене жизни. В этой непрерывно меняющей краски игре текст, в конце концов, отходит на второй план, давая понимание происходящего на сцене без вслушивания в оформленный в слова смысл.
Музыкальные сравнения в случае с этим спектаклем вовсе не голословны: каждая из ритмично разыгрываемых сцен в итоге расцветает русской песней, которую запевают сольно, дуэтами и заканчивают стройным хором, вдруг пронзающим внезапным пониманием, что это и есть то, что принято называть соборностью. Жизнь героев на сцене буквально становится песней и, пожалуй, нельзя было придумать лучшего, чем это, воплощения главной идеи романа писателя: прославления русской патриархальной жизни как непрерывного круговорота освященных верой, ярких и светлых, даже в их трагизме, будней и праздников. Это ощущение от ушедшей жизни было дано Шмелеву через пережитое им страдание после гибели сына, которое он как глубоко православный человек сумел переработать в нечто надличное.
В нашем спектакле текст - всегда не первый план, он просто сопровождает игровую ситуацию. Шмелев переполнен сюжетами, юмором, буйным ритмом, которые мы и "раскапываем" за литературой. Для меня эта история о том, что очень точно сформулировал философ Николай Бердяев, - о необходимости понимания прошлого для определения "контуров будущего".
Марина Брусникина, режиссер
Повествование в книге ведется от первого лица - мальчика Вани, проекции воспоминаний взрослого писателя, и в премьерном спектакле эту двойную авторскую фигуру воплощали два актера - Александр Девятьяров и Максимилиан Кутузов. Этот прием усложнил на сцене оптику авторского взгляда на рассказываемое, превратив его в перетекающий в диалог монолог и обратно: Иван Шмелев то смотрит на маленького Ваню из будущего, то маленький Ваня протягивает к нему из прошлого руки, то они сливаются в единое целое, говоря, почти буквально, одним языком. Маленький артист играет очень непростую роль, насыщенную перекличками с взрослым альтер-эго и знаменательную исполнением довольного длинного, в рамках театрального эпизода, соло на трубе.
Подобным образом в спектакле удалось разыграть в театральных формах все то, что укладывается в определение прозы: даже длиннейшие шмелевские перечисления блюд, напоминающие гомеровские списки кораблей, усилиями режиссера превращены в танцевально-декламационные номера, поданные так, что все без исключения зрители наверняка пережили приступ желания что-то немедленно съесть или пуститься вместе с актерами в хоровод. Гастрономические этюды - одна из ключевых особенностей романа, но идею изобилия русской жизни в контексте постановки воплощают не только они, но и общая насыщенность действия движением, звуком и цветом.
Режиссер-постановщик спектакля Марина Брусникина не стала щадить тех, кого охватило в первой части постановки ощущение радости и праздника, и во второй части спектакля заставила до дна прожить вместе с героями болезнь и умирание Ваниного отца. В этом режиссерском решении есть и дань личной трагедии писателя, и чисто технический способ привести зрителя к тому, что принято называть катарсисом: удивительно, но и через несколько прошедших после спектакля дней от него остается все то же праздничное воспоминание. Такая структура позволила показать отношение к смерти не как к концу, а как началу вечной жизни, которое обыденно для православного человека, но непонятно для атеиста: "Душа одежку на земле покинет, а сама паром выпорхнет".
"В книге я показываю лицо Святой Руси, которую я ношу в своем сердце… Россию, которая заглянула в мою детскую душу", - так писал Шмелев о своем романе. Перед началом спектакля на закрытый занавес проецируются строчки пояснения, что этот спектакль - о России, которой уже, наверное, больше не будет. И это "наверное" подтверждает, возможно, и режиссерскую догадку, которая уж точно воплощена в этой постановке: такая Россия и была, и есть, иначе она была бы просто невозможна на этой сцене.
Наталья Бабахина / Metro
22.03.2025
