Эвакопоезд имени Брейгеля
Размер:  А  А  А    Цвет:  Обычная версия

Эвакопоезд имени Брейгеля

20.10.2016
Малая сцена, 1 час 35 минут. Отличная постановочная группа. 30-летний режиссер Екатерина ПОЛОВЦЕВА - ученица Сергея Женовача, впитавшая достоинство и человечность его школы, знание того, что театр - в деталях, умение вдумчиво читать настоящую прозу. Самый известный спектакль Половцевой на сегодня - "Осенняя соната" в "Современнике" с Мариной Нееловой и Аленой Бабенко. А в "Доме с башенкой" главную роль играет Максим КЕРИН. За роль Чарли в спектакле Юрия Грымова "Цветы для Элджернона" молодой актер в 2015-м получил премию Станиславского в номинации "Перспектива" и "Хрустальную Турандот" в номинации "Дебют".

"Дом с башенкой" поставлен по автобиографическому рассказу Фридриха Горенштейна - единственному тексту, который Горенштейну удалось опубликовать в СССР до эмиграции. У Горенштейна странная и скорее печальная творческая судьба: его считали очень большим писателем Юрий Трифонов, Андрей Тарковский, Петр Фоменко - но горчайшая проза Горенштейна не прочитана широкой публикой и по сей день. По его сценариям поставлены "Солярис" и "Раба любви" - но фильмы выходили на экран без имени опального сценариста в титрах. А вот в театре масштаб Горенштейна открывается вдумчивому зрителю: в начале 1990-х событием был спектакль П.Н.Фоменко "Детоубийца" (о Петре I и царевиче Алексее), в 2014-м в Театре Маяковского вышел "Бердичев" Никиты Кобелева, в 2015-м - "Волемир" Евгения Каменьковича в "Мастерской Петра Фоменко", теперь - "Дом с башенкой" Половцевой.

…Фотоателье 1960-х: бедный уют советского ретро, багульник в старых штофах, проявители-закрепители-рамки, достойные Политехнического музея, бодрый бред радио. Рослый и веселый фотограф - образцовый оттепельный юноша, его клиенты - благополучные советские граждане. Почему его сознание, вместе с действием, ускользает во мглу эвакопоезда 1942 года, в котором бредит тифозная Мать (Мария РЫЩЕНКОВА), - пока ее с сыном не высаживают на глухой станции?

Клиенты фотоателье превращаются в людей 1942-го: старух, торгующих рыбой, голодных почти до потери человеческого облика стариков в пенсне и женских вязаных кофтах, сытых жен работников "органов", чугунно-пьяных фронтовых инвалидов, обезумевших от недосыпа врачей райбольницы с желтыми пятнами на единственном и ветхом халате. Люди 1942 года превращаются в персонажей Босха и Брейгеля-старшего: малая сцена РАМТа до краев заполнена бедой, зимним ветром, обглоданной до костей нищетой войны, где каждая ложка больничной каши на счету; где хрипят умирающие и толпятся у вагона живые с узлами последнего достояния; где крадут ночью кусок хлеба - и берут на попечение всей теплушки осиротевшего Мальчика.

Эта травма - всенародная, как Победа. Ее не изжить Фотографу (да и ни­кому, по Горенштейну). Но сквозь маски слепцов и воронов, сквозь метафизическое разорение до последней нитки, в котором живут все, не мысля себе иной судьбы, - в толпе вновь и вновь проступают людские лица.

О том и спектакль - чистый, точный, фантасмагоричный. Мир 1942 года искривлен, изуродован до предела, точно скручен и оплавлен при взрыве. И в нем сияет неистребимая человечность…
Елена Дьякова
"Новая газета"
scroll top