В Молодежном театре идет судебное разбирательство
Размер:  А  А  А    Цвет:  Обычная версия

В Молодежном театре идет судебное разбирательство

Александр Гришин (Хейвуд). "Нюрнберг"
"Нюрнберг". Сцена из спектакля "Нюрнберг". Сцена из спектакля
Евгений Редько (Рольфе). "Нюрнберг" "Нюрнберг". Сцена из спектакля
Кликните на картинку для увеличения
03.12.2014
А люди все умничают, валяют дурака, пьют, поют, совокупляются и убивают друг друга, невзирая на эпохи, - так одной фразой можно передать суть "Нюрнберга" - нового спектакля в РАМТе. Хотя можно сформулировать и поаккуратнее - о личной ответственности и коллективной безответственности, справедливости и тщетных поисках правды на этой грешной земле. Но сегодня даже у самого интеллигентного столичного режиссера, хотел он того или нет, в его "Нюрнберге"-2014 читается куда более жесткое высказывание о человеческой породе.

Сцену в РАМТе, как бесстыдную девицу, раздели и выставили напоказ всю, до задника, и использовали так, чтобы на ней поместилось все: зал судебных заседаний, пивнушка, улица, опера Бетховена и еще черт знает что. Все и главное - одновременно. Такое возможно без перемен декораций усилиями театральной техники и монтировщиков? Оказалось более чем - стараниями художника Станислава БЕНЕДИКТОВА, который даже цвет деревянных панелей повторил точь-в-точь как на обшивке в том знаменитом на весь мир Нюрнбергском суде. Он и в наше относительно мирное время продолжает судить/рядить граждан.

Надпись наверху, как и название спектакля, отсылает нас к знаменитому процессу над лидерами и идеологами Третьего рейха, призванными к ответу за убийства, жестокости, пытки, зверства, не имеющие себе равных. Но не они в центре внимания, а один из малых процессов, на котором слушались дела нацистских судей.

В основе "Нюрнберга" - киносценарий Эбби Манна, по которому в 1961-м Стенли Крамер снял свой знаменитый фильм, выдвинутый на "Оскара" аж в одиннадцати номинациях, две из которых он таки получил за лучший сценарий (Эбби Манн) и за лучшую мужскую роль (Максимиллиан Шелл). В том "Нюрнберге" снимались кроме Шелла Спенсер Трейси, Марлен Дитрих.

На самом деле у Алексея БОРОДИНА на сцене несколько Нюрнбергов - юридически-процессуальный, исторический и бытовой, которым с самого начала отказано в сепаратном существовании. С самого начала есть растерянность - суд это или пивной ресторан, где официанты элегантно с прямыми спинами скользят от столика к столику с кружками пенного? Путаницы добавляет маленький музыкальный составчик (пианино, саксофон, гитара) справа и совсем в глубине - эстрадка, на которой... мама родная... прости господи... Но при этом ближе к авансцене идет текст:

- Правосудие было отдано в руки диктатуры. В целях защиты государства... Судьи стали зависеть от сил, не имеющих отношения к правосудию. Был принят закон о чрезвычайных полномочиях власти, который нарушал положения Веймарской конституции и записанные в ней гражданские права. Вместо объективного рассмотрения дела главным приоритетом судьи стало вынесение обвинительных приговоров политически неблагонадежным лицам. (Ничего не напоминает?) И при этом - серьезные заявления, типа: "Права она или нет, но это моя страна". Это сказал один великий американский патриот. Немецкий патриот может повторить эти слова. А русский-то патриот чем хуже? - хочется спросить из зала в ответ на текст, написанный более 50 лет назад.

Сценарий не зря был отмечен "Оскаром" - как будто сегодня и про сегодня писан. Хотите про Америку? Пожалуйста: "Нет, все-таки мы, американцы, не созданы быть оккупантами" (замечу, принадлежит не российскому пропагандисту). А про русскую угрозу желаете? Извольте слушать: "Трумэн заявил: в связи с событиями в Чехословакии (к власти пришли коммунисты. - М.Р.) необходимо укрепить военную готовность. Он выразил опасение относительно способности западных наций выжить в условиях восточной угрозы". "Восточной угрозы!" Вы слышите?! То же самое, что говорил Гитлер. Борьба Востока и Запада за выживание".

И зал, где точно две трети молодежи, слушает очень внимательно, несмотря на скучноватую политическую и судебную риторику (все ж таки в театр пришли, не на митинг). И у этой сосредоточенности есть несколько объяснений: во-первых, это мощное полифоничное зрелище, что сродни опере с хорами и протагонистами (отличные работы Евгения РЕДЬКО, Александра ГРИШИНА, Ильи ИСАЕВА). Достаточно сказать, что на сцене под 60 человек в постоянном движении, и это на сегодняшний день самая многонаселенная драма Москвы. Жесткая энергичная режиссура, резкий монтаж эмоционально разнозаряженных сцен. Вот характерный пример: после просмотра на воображаемом экране (со сцены все смотрят в зал как бы поверх публики) фильма о зверствах фашизма в концлагерях - диалог двух подсудимых:

- Они говорят, что мы убили миллионы людей. Это невозможно.
- Возможно.
- Как?
- Вы спрашиваете, как это было технически возможно? Все зависит от пропускной способности. Допустим, у вас имеются две газовые камеры, вмещающие каждая две тысячи человек. Считайте. Есть возможность избавиться от десяти тысяч человек за полчаса. Убивать - это вовсе не проблема, проблема - куда девать трупы.


И тут же налетает веселая толпа с криками мальчишек на Маркплатц: "Сегодня Веселый понедельник! Праздник дураков!" Какие проблемы с трупами, когда есть девицы, пиво и можно/нужно в кабаре петь/танцевать. Сцена разнузданного веселья, и никому нет дела до миллионов задушенных в газовых камерах, память о которых так свежа после Нюрнбергского процесса. Жизнь продолжается, и попробуй ее в этом упрекнуть.

При всех правильных смысловых акцентах (исторических, моральных) Бородину, человеку тонкого и чуткого склада, удалось показать процесс более страшный: как фон (люди, толпа) поглощает суть, пережевывает и, цинично сплевывая, несется дальше: умничает, валяет дурака, пьет, поет, совокупляется и убивает друг друга, невзирая на эпохи. Что страшнее - те, кто на скамье подсудимых, или толпа, виноватая и не виноватая в своей жажде жить и размножаться. Ничего не меняется - тупик, так ясно показанный труппой РАМТа. А выход-то есть?

"Мы - это то, во что мы верим, что защищаем. Даже если защищать это невозможно". Могут эти слова главного героя служить утешением?
Марина Райкина
"Московский комсомолец"
scroll top