Война у каждого своя
Размер:  А  А  А    Цвет:  Обычная версия

Война у каждого своя

05.05.2010
НИЧТО НЕ ЗАБЫТО?
Наверное, если сложить цепочкой все слова о том, как важно сохранить память о минувшей войне для следующих поколений, ею можно было бы обернуть весь земной шар по экватору. Возможно, даже не один раз. Но память не бандероль, ее нельзя просто передать из рук в руки. Это должно быть что-то живое. То, что цепляет за душу, обжигает, заставляет задуматься о том, какой бывает цена жизни человеческой… Живых свидетелей остается все меньше и меньше. Не в каждом семейном архиве сохранились фотографии или письма военных лет. Кинематографу его набирающая обороты 3D-оснащенность далеко не всегда идет на пользу. Сидящий в зале человек хоть и вздрагивает от грохота взрывов, вжимается в кресло, прячась от летящего "прямо на него" бомбардировщика, все равно где-то краешком разума понимает - это понарошку. А в театре во главе угла не технологии, а люди. Те, что на сцене, и те, что в зале. Его предназначение в том и состоит, чтобы соединять людей. Через пространство и время.

То, что в неюбилейные годы спектакли о войне большая редкость, хоть как-то объяснимо. Но нынче-то! Возможно, все дело в том, что идиосинкразия к "датским" спектаклям пустила слишком глубокие корни в тех, кто десятилетиями обязан был их придумывать, ставить, играть по указке сверху, а не по собственной воле. Можно предположить, что режиссерам не хочется обращаться к советским пьесам, поскольку они не рассчитывают открыть в них что-то принципиально новое для сегодняшнего зрителя, а драматургам разнообразных новых волн интересны совсем иные сюжеты и персонажи. Наконец, не исключено, что во всем виноваты… деньги. На полноценную постановку требуются немалые средства, а их у театров всегда в обрез. Юбилейные торжества пройдут быстро, "целевой" зритель, включая ветеранов, пенсионеров и школьников, иссякнет, а зрителя среднестатистического, идущего в театр более за отдохновением, чем за раздумьями о судьбах отечества, спектаклем о войне увлечь трудно (читай - экономически невыгодно).

Доля истины есть в каждом из этих предположений. И все же… Можно обратиться к пьесе не просто хрестоматийной, скажем больше - классической, такой, как "Вечно живые" Розова, как это сделал Борис Морозов в ЦАТРА, и поставить совсем простой, очень искренний спектакль, который тронет даже молодых нигилистов, каковых среди нынешних 15-20-летних, увы, немало. Можно взять не пьесу, а прозу, достаточно известную, но не очень сценичную - "Будь здоров, школяр!" Окуджавы, как поступил Марк Розовский в театре "У Никитских ворот", и предложить зрителям представить, что было бы с ними, окажись они на месте героев этой почти документальной повести. В конце концов можно пригласить на постановку режиссера, который просто в силу даты своего рождения никак не мог попасть под "датский" каток, и рискнуть перенести на сцену роман о жизни и смерти в еврейском гетто, то есть окунуться в тему, которой в нашем театре как бы и не существовало вовсе. Такое неординарное решение принял худрук Российского Молодежного театра Алексей БОРОДИН: "Ничья длится мгновение", поставленная Миндаугасом КАРБАУСКИСОМ, для многих стала одним из самых сильных впечатлений нынешнего сезона.

ПРАВО ПОСЛЕДНЕГО ХОДА
В 41-м, когда погибли родители, Ицхокасу Мерасу было всего семь лет. До конца войны еврейского мальчика прятали литовские крестьяне. В самом начале 60-х в Литве же вышел его роман "Вечный шах" об узниках вильнюсского гетто. Вот его и выбрал для своего возвращения Миндаугас КАРБАУСКИС. Только новый перевод заказал специально для постановки (переводчик Феликс Дектор). И название изменил: "Ничья длится мгновение".

Мудрецы нередко уподобляют жизнь шахматной партии. Мерас, а вслед за ним и Карбаускис, сделали эту метафору осязаемой. Пространство большой сцены РАМТа превращено в зал для сеанса одновременной игры: семь демонстрационных досок, длинный стол, за которым появляются и исчезают "игроки", и несколько рядов для зрителей. Сценография Анны ФЕДОРОВОЙ лаконична и сдержанна, как и режиссура Карбаускиса. Никакого еврейского акцента. Ни криков, ни выстрелов. Виселицы - три крючка для одежды. Тела казненных - два пальто, мужское и женское, и маленькая детская шубка с желтой звездой. Малышку Тайбеле, самую младшую дочь Авраама Липмана (блистательная работа Ильи ИСАЕВА), повесили вместе с приютившей ее литовской семьей.

Дети старого Липмана гибнут один за другим. Оперная прима, светлая и трогательная Инна (Дарья СЕМЕНОВА) проносит в гетто партитуру запрещенной оперы. Мечтательница Рахиль (Нелли УВАРОВА), жертва эксперимента по искусственному оплодотворению, убивает рожденного ею младенца. Касриэл кончает с собой, не выдержав обвинения в предательстве. В шахматы играет только Изя (удачный дебют недавно принятого в труппу Дмитрия КРИВОЩАПОВА). С комендантом гетто Шогером (Степан МОРОЗОВ, сыгравший эту роль на очень тонких нюансах). И ставка в этой игре - дети гетто и его собственная жизнь. Выиграет - умрет, но детей оставят в гетто. Проиграет - будет жить, но детей увезут (может, в газовую камеру, может, в клинику для опытов). Только вечный шах, сделать который труднее, чем выиграть партию, может стать спасением для всех. Каждый говорит о своей жизни (и о смерти) почти спокойно. Это мы заглянули в гетто на пару часов, а они там живут много месяцев. "Дальше - неинтересно, - говорит нам Инна, прекрасно понимающая, что ее ждет за самовольный выход из гетто, - главное, что у меня был дублер". Вот камертон спектакля. Мой дед, начавший воевать ещё в Финскую кампанию и встретивший май 45-го в Берлине, тоже говорил о войне не как о ежедневном подвиге, а как о будничной тяжёлой работе, спокойно и рассудительно, иногда с юмором и всегда без пафоса.

Кому-то наверняка захочется обвинить Карбаускиса в эмоциональной холодности, даже в расчетливости. Но, по-моему, это не так. Хирург не имеет права на эмоции. Его дело оперировать. А выздоравливать от клише предстоит нам.
Виктория Пешкова
"Литературная газета"
scroll top