Когда ничья невозможна
Размер:  А  А  А    Цвет:  Обычная версия

Когда ничья невозможна

11.11.2010
На театральной сцене шахматы - явление редкое. Как эпизод - в спектаклях "Ночь нежна" (Театр Луны) и "Гаргантюа и Пантагрюэль" (Центр драматургии и режиссуры Казанцева и Рощина), а в плане более широком лишь в спектакле "Хамаххма Хама" (Театральный дом "Ойкумена"), где действие происходит в сумасшедшем доме: шахматная партия длится в течение всего спектакля, а ходы, которые делают персонажи, соответствуют специфике заведения. Но в этом сезоне в Российском академическом Молодежном театре (РАМТ) появился настоящий шахматный спектакль, где и с шахматной логикой все в порядке, да и сам спектакль характеризуется театральной критикой как одно из самых ярких театральных событий последнего времени. Называется он "Ничья длится мгновение".

Хотя спектакль играют на большой сцене, игровая площадка занимает совсем немного места. Буквально в двух шагах от нее тут же на сцене места для зрителей: шесть рядов амфитеатра. Декорация - длинный черный стол с высокими стульями и семь подрамников с демонстрационными шахматными досками. Похоже на зал, где проводятся шахматные соревнования. Такой стол очень подходит для сеанса одновременной игры. А когда один из участников сеанса натягивает на рукав повязку со свастикой, а другой, юноша лет семнадцати, надевает брошенный пиджак с желтой звездой, становится ясно, что действие происходит в еврейском гетто во время войны.

"Ничья длится мгновение" - инсценировка малоизвестного в России романа Ицхокаса Мераса. Автор родился в Литве, родители погибли от рук фашистов в 1943 году, когда ему было всего 9 лет. Спасенный литовскими крестьянами Мерас стал писателем. Он много публиковался в литовской периодической печати, а в 1972 году эмигрировал в Израиль, где и проживает до сих пор. Книги Мераса переведены на 18 языков и издаются в Европе и Америке.

На русском языке роман "Ничья длится мгновение" впервые был напечатан в журнале "Дружба народов" (№8/1965) под названием "Вечный шах", а затем под первоначальным названием вышел отдельной книгой. Тогда в СССР литературы о Холокосте почти не было, и это произведение, в ткань которого писатель включил собственный трагический опыт и даже главного героя называл своим именем, для многих стало открытием. По нему собирался ставить фильм знаменитый литовский кинорежиссер В. Жалакявичус. Уже был написан сценарий, но "оттепель" к тому времени кончилась, и замысел не осуществился.

Но вот спустя 46 лет после написания (1963) роман инсценировал литовец Миндаугас КАРБАУСКИС, 38-летний режиссер, чьи постановки в МХТ им. А.Чехова, в "Табакерке" и в "Мастерской Петра Фоменко" завоевали множество наград, в числе которых три "Золотые Маски" (главная театральная премия России).

Известно, что сюжеты для будущих постановок Карбаускис выбирает долго, расхожих пьес избегает, предпочитая концентрированную прозу - Платонова, Фолкнера, Леонида Андреева. Он сам делает инсценировки, фактически сочиняя новый текст по сюжету, рассказанному автором. Театр Карбаускиса, который как никто умеет превращать литературную ткань в театральную, создается из текстов о жизни и смерти. Современные пьесы для этого не подходят. Миндаугас талантлив и непредсказуем. Три года назад он уволился из "Табакерки", затем отказался работать в Королевском драматическом театре Швеции. Два года вообще ничего не ставил (последняя премьера в "Табакерке" состоялась в мае 2007 года).

И вот спектакль на такую тему. О Холокосте уже написано, снято, произведено исследований столько, что сказать что-то новое после "Списка Шиндлера" или "Пианиста", да еще не впасть в сантименты и безвкусицу - дело архитрудное. В родной Карбаускису Литве недавно был снят фильм "Гетто", откровенно мелодраматичный, с очевидными заимствованиями сюжетных схем и стиля Голливуда. Думаю, что из истории о том, как еврейский мальчик не на жизнь, а на смерть играл в шахматы с немецким комендантом гетто, в Голливуде непременно сделали бы мелодраму. Но не таков Карбаускис.

"Тема геноцида имеет опосредованное отношение к моему спектаклю, - признается режиссер. - История гетто - в некотором роде тоже спектакль, поставленный немцами с участием жителей гетто. И евреи-старосты гетто понимали, что это спектакль, но принимали решение, следуя закону: чтобы спасти одного, можно пожертвовать другими. Как надо было играть, чтобы десять немцев вели на казнь девять тысяч евреев! По сути, даже не прибегая к оружию Немцы играли верой в то, что все будет хорошо. Знакомая игра. Готовность обманываться - одна из тем и моего спектакля. Но главное, конечно, выбор между самообманом и сопротивлением".

Карбаускиса всегда привлекали жизненные ситуации, в которых поступь судьбы логична, неотвратима и очевидна, как передвижение фигур по шахматной доске. И неудивительно, что роман, где сюжет строится на шахматной теме, привлек его внимание. Но чтобы сделать из романа спектакль, который не выглядел бы банальной эксплуатацией темы "о несчастных евреях", режиссер поставил по канве Мераса собственный сюжет.

Шахматы - игра с минимумом внешнего драматизма, но с бездной внутреннего, с тщательной продуманностью каждого хода. Не это ли подсказало режиссеру структуру, механизм и эмоциональный ряд спектакля? Шахматные рамки - словно оправдание той суховатой строгости, с которой рассказывается история о вильнюсском гетто.

Поместив героев в стерильное, геометрически выверенное шахматное пространство, он лишил персонажей еврейского колорита: жестикуляции, говора, специфических словечек... Сценический план прост, как шахматная доска. Эмоции просты и открыты. Все расчерчено прямыми линиями. Белые клетки, черные клетки, белые фигуры, черные фигуры.

Весь спектакль уподоблен сеансу одновременной игры, который проводит комендант Шогер (Александр ГРИШИН), хотя сам и не подозревает об этом. Ему кажется, что он играет только одну партию - с юным Исааком Липманом (Дмитрий КРИВОЩАПОВ), шахматным вундеркиндом, своим постоянным партнером, у которого он до этого ни разу не выигрывал. Прочих обитателей гетто (пятеро актеров играют по несколько ролей) Шогер брезгливо гонит из-за стола одним взглядом или одним движением. Поэтому все доски, кроме одной, той, что на столе, уберут. Но подмостки по-прежнему будут напоминать о сеансе одновременной игры, только вместо шахматных фигур - живые люди с их реальными историями. Семь досок, на каждой словно бы разыгрывается индивидуальная человеческая партия, где черные (Шогер) постепенно поглощают белых (семья Липманов).

Но поскольку у Шогера черные, первый ход делает не он. Начинает партию Авраам (Илья ИСАЕВ, третий актер, играющий только одну роль), глава семейства Липманов: единственный, кто на равных схлестывается взглядом с Шогером и остается по другую сторону стола. И вот он медленно передвигает первую белую фигуру, произнося зачин:

"Авраам Липман родил дочь Инну..."

Инна (Дарья СЕМЕНОВА) - известная оперная певица. В гетто готовят подпольную премьеру оперы "Жидовка" Галеви. Хрупкая, боязливая Инна аккуратно снимает жакет с желтыми звездами, делает несколько неуверенных шагов и доверительно обращается в зрительный зал: "Мы репетировали по ночам". Скрывая озноб возбуждения, она тайком бежит в город к подруге, у которой хранится партитура. И опаздывает вернуться к назначенному часу. Музыка, доносящаяся из хриплого репродуктора, вдруг застревает на одном аккорде. Семеновой удается передать двойственность чувств героини - ужас (у ворот подстерегает Шогер) и восторг (ей все же удалось передать партитуру в гетто): она танцует от радости, поддразнивая коменданта, хотя сознает, что ее ожидает смерть. Простые и негероические мгновения выбора, цена которых оплачена жизнью. Вокруг них и движется спектакль, без пафоса, без надрыва, без скорби и слез.

Соблюдая шахматный стиль, режиссер выстраивает каждую роль, превращая ее в шахматный этюд с единственным решением. "Ничья..." - это череда актерско-шахматных этюдов. Намеренная безыскусность мизансцен, привязанных к длинному столу. Персонажи двигаются точно шахматные фигуры: иногда могут застыть, словно перед очередным ходом, иногда скользнуть, будто по полуопустевшей игровой доске, потом исчезнуть с нее. Убранные доски напоминают о проигранных жизнях. Но проигранных ли?

Шахматный этюд не признает ничего лишнего: он прост, как все гениальное. И в то же время сколько глубины и тонкости в кажущейся простоте спектакля! Сколько всего заложено в обычных словах, жестах, деталях. Даже переход героя из одной точки сцены в другую несет невероятный заряд информации - ведь это же ход, который способен повлиять на всю партию. И борьба фашистского коменданта и узников гетто похожа на сражение шахматистов: внутреннее напряжение при внешней бесстрастности.

"Авраам Липман родил дочь Рахиль..."

Две роженицы в тесной палате ждут, когда принесут детей: Дарья СЕМЕНОВА (это уже ее вторая роль - актерам Карбаускис доверяет играть разными фигурами, предлагая рассказать не об одной судьбе, но порой о нескольких) и Нелли УВАРОВА (Рахиль) по очереди протискиваются между двух стульев, словно уступая друг другу пространство для хода. Большеглазая Рахиль беспредельно полна и счастлива своим неожиданным материнством. Ей достаточно и этих двух клеток, потому что ее воображение способно призвать сюда море и раствориться в его шуме. Пластичность ее тела просто поражает: оно играет с волнами на этом узком пространстве. Но, узнав, что ребенок - из пробирки, что на ней проводят. медицинский эксперимент, цепенеет от ужаса и прямо животом, неуклюже и страшно падает на стул, где лежит новорожденный. Этот китель с нацистской свастикой - не ее ребенок. Рахиль превращает его в бесформенный ком. И мы слышим рев моря.

"Авраам Липман родил сына Касриэла..."

Шогер не замечает, что проигрывает партию за партией. Он уверен в своем всесилии. В этом плане показательна сцена с Касриэлом, которого комендант с помощью психологического и физического воздействия почти превращает в предателя. На мой взгляд, лучшая сцена в спектакле. Юный философ, недоучившийся студент, начитавшийся Ницше и возомнивший себя сверхчеловеком, - на крючке у Шогера. Комендант дает ему неделю срока, чтобы выявить всех участников сопротивления. Касриэл сознает, что пыток ему не выдержать. Он подошел к самой грани и, казалось бы, готов сдать своих товарищей. Александр ДОРОНИН играет Касриэла предельно сдержанно, но за этим чувствуется поистине адское смятение души, ищущей философское обоснование предательству. Однако самые стройные философские системы рушатся перед железной логикой его неграмотного отца. Да есть да, а нет есть нет, все остальное от лукавого. Как в шахматах: белое или черное, оттенки здесь невозможны. Чтобы быть человеком, оказывается, надо подтверждать это способностью выбирать между жизнью и смертью. Илья ИСАЕВ (Авраам Липман) сдержан в исполнении своей роли. У него совсем мало текста, говорит он медленно, но каждое слово - символ чего-то большего, чего-то вечного, общечеловеческого. И мы наглядно видим, как человеческое побеждает сверхчеловеческое и как упоенный этим превращением Касриэл принимает единственное решение: покончить с собой. Смерть неизбежна, и потому не так уж важно, как умрешь. Важно другое: не сделать так, как хочет Шогер. Не вступить в сделку со злом. Другого выигрыша в данной шахматной партии быть не может. И свой мат Шогеру этот сын Авраама Липмана все-таки ставит.

В сеанс включается все больше и больше участников, но комендант об этом не подозревает. Кульминацией спектакля становится сцена, где против Шогера выступает все гетто. Исаак пытается пронести в гетто цветы для своей возлюбленной, но они запрещены, и его наказывают свинцовыми плетями. Он не понимает, почему нельзя: цветы ведь не оружие и не еда? Но Шогеру важно лишить их не только материального, но и всего духовного, всего красивого. На Исаака сердятся напарники: могут обыскать всех, а они несут оружие. Но он не сдается, его снова наказывают. И тогда грубые по виду мужики, видя упорство юноши, делают свой выбор в сторону человечности. Пройдя мимо вездесущего Шогера с деталями для сборки оружия, каждый прячет по ромашке. Десятки взрослых мужчин рискуют жизнью, чтобы мальчик принес своей девочке букет... и сами улыбаются оттого, что цветов получилось так много. Духовность - в них самих, и они ее проносят, как проносят цветы. Они выигрывают.

Шогер ничего не замечает в предвкушении главной партии - с Исааком. Тем более что его отец (как кажется коменданту) свою партию просто сдает. Авраам снимает шляпу перед Шогером. Неоднократно эсэсовец подвергал его порке за эту шляпу, но всякий раз Липман тихо и вежливо объяснял: "Я не могу снять шляпу - таков наш обычай". И вот снял, потому что пришел просить за детей, которых собираются вывезти из гетто. Изумленный его смирением Шогер выставляет поистине жуткие условия. Чтобы спасти детей, Исаак должен выиграть партию в шахматы, но умереть сам. Если проиграет, то останется жив, а дети погибнут. Но, казалось бы, остается спасительная ничья - не умрет никто.

Сила и смирение.

Авраам Липман в исполнении Ильи Исаева. Карбаускис умеет работать с актерами. Все играют точно, легко, с невероятным чувством ансамбля. Нелли Уварова, Дарья Семенова, Александр Доронин, Владислав Погиба, Тарас Епифанцев - все великолепны. Но Илья Исаев - премьер. Его Авраам - главное действующее лицо. Портной в мирной жизни, в спектакле он - истинный лидер, в котором органично соединены библейская мудрость и ветхозаветная непримиримость. Это образ Авраама-отца, который стоит над всеми. Илья Исаев строит свою роль, используя главным образом интонацию и жест. Не было критика, который не отметил бы его руки. Где подглядел актер эти руки, пудами ложащиеся на стол? Тяжелые, как то бремя, что он на себя взвалил. Авраам долго стоит перед Шогером, вслушивается в его слова, и, кажется, физически ощущаешь, как эти руки наливаются тяжестью. Но все-таки он соглашается. Предпочтет рискнуть жизнью последнего сына, чтобы спасти детей.

Жертвоприношение Авраама.

Библейский подтекст - не главное для Карбаускиса. Но библейские ассоциации делают прошлое и настоящее вечным, вневременным. Авраам с его внутренней силой и целостностью - человек на все времена, противостоящий махине власти, которую олицетворяет Шогер. Гетто как ограничение свободы как таковой. Евреи как род, семья, племя с почти библейским прародителем во главе обретают контуры всего человечества. Авраам как будто все время присутствует рядом со своими детьми, поддерживая их выбор и помогая сделать самый важный шаг в жизни. Все они погибнут, включая младшую дочь Тайбеле, отданную на воспитание литовцам: немцы казнят ее вместе с приемными родителями. (Малышке не нашлось места в спектакле: она еще не научилась играть в шахматы.) Авраам, узнавший о ее смерти, не двинет ни единым мускулом. Он сидит на стуле с жакетом Тайбеле: неподвижная поза, склоненная голова - и сколько в этом боли и горя! Точно так же не шевельнется и в финале, когда ему предложат страшный обмен.

Такой же вневременной персонаж - Шогер. В исполнении Александра ГРИШИНА - это не столько немец-эсэсовец, сколько легко опознаваемый символ тоталитарной власти - плотный, с гладко зачесанными назад волосами, моложавый, энергичный, даже добродушный, - если и накажет плетьми, так исключительно за несоблюдение надлежащего правопорядка. Характер едва намечен, но интонации, взгляд, движения обходительного убийцы – из этого и строится образ. Нет жутких сцен издевательств над людьми, выстрелов, криков ужаса. Никакого натурализма, все условно. На подрамниках вместо досок появляются пальто - это виселицы. Хлыст рассекает воздух - значит, бьют Исаака. Банальное всесилие неограниченной власти, всемирного зла, которое олицетворяет Шогер. Даже в шахматы он не может проиграть, ибо в таком случае победитель умрет. А что касается ничьей - это почти невозможно, уверен комендант: сконструировать ничью в шахматах - самое трудное.

"Авраам Липман родил сына Исаака..."

Дмитрий КРИВОЩАПОВ (недавний выпускник РАТИ, это его первая роль на профессиональной сцене), совершенно не теряясь на фоне более опытных коллег, создал сложный образ, соединяющий в себе черты наивного юноши и в то же время взрослого, зрелого человека. Образ живой и очень искренний. Внешне смешной, худой, долговязый, Исаак (Изя) даже в страшных условиях гетто не в силах сдержать восторга перед жизнью - ведь он же влюблен. Как трогательно этот мальчик изображает свою возлюбленную Эстер, которая в спектакле так и не появляется. Время от времени Изя забывает про шахматную партию и беззаботно скачет с клетки на клетку. Но когда потребуется сделать свой выбор на шахматной доске... Вот она, спасительная ничья - в одном от него ходе. Но вариантов два: вечный шах или победа. Этот поистине шекспировский выбор Исаак совершает бестрепетно и спокойно. Ничьей в жизни не бывает, это уловка, чтобы избежать, оттянуть неизбежное. Выбор между Богом и дьяволом, белым и черным, совершается в миг. Ничья - лишь мгновение перед принятием выбора. Вслед за другими членами семьи Липманов Исаак показывает Шогеру, кто истинный победитель. Последний из детей Липмана ставит злу мат.

На вопрос, будет ли волновать современного зрителя эта тема, Нелли УВАРОВА ответила: "Я живу в ХХI веке, но мне и сегодня снятся сны о фашистах. Образ зла для меня с детства был и до сих пор связан с фашистами. Возможно, это - действие хорошей военной литературы или рассказы бабушек и дедушек, но для меня этот образ очень внятный, и я ощущаю его не только разумом, но и сердцем. У меня нет ощущения, что эти времена ушли. И это коснулось лично меня, поскольку мне приходилось сталкиваться с войной, с проявлением насилия. Я выросла в Грузии и застала военные действия, и грузино-абхазскую, и грузино-осетинскую войны, И даже война между Арменией и Азербайджаном меня коснулась, потому что в моей семье есть представители разных национальностей. Но здесь вопрос не времени, мы не о времени говорим, а о людях в этой сложной ситуации".

Карбаускис в качестве эпиграфа к спектаклю поставил слова Мераса о том, что "гетто - не только в гетто... только и разница, что наше гетто огорожено, а там - без ограды". В спектакле оно отгорожено только забором из шахматных досок. И не ощущается, что персонажи - именно евреи или гитлеровцы. Национальность совершенно растворилась - такое могло произойти где угодно и с кем угодно. Тему гетто, способного разрастись до масштабов планеты, режиссер счел сугубо современной.

Мерас заканчивал роман как сказку: обитатели гетто убивали Шогера. Карбаускису это не нужно. Ничья длится мгновение. Рано или поздно от смерти не уйти никому. Вопрос в другом: станет ли она твоим поражением или ты сумеешь превратить ее в победу. Некоторые критики писали, что Карбаускис на теме гетто выжимает из публики слишком мало слез. И какие-то зрители скучают, недовольные тем, что их не заставили плакать. Но они не ставил себе такую цель. Спектакль скорее интеллектуальный, но воздействие - не менее сильное: Карбаускис никогда не позволяет себе теребить зрительские нервы, не касаясь души. А именно с душой связано такое понятие, как катарсис - то, что с античных времен являлось главной оставляющей театра как такового. Редкое явление в наше время. Но этому спектаклю свойственное.
Владимир Анзикеев
"Шахматное обозрение"
scroll top